«Если бы не забил Швейцарии — может, и не вышли бы на ЧМ»: интервью с Владимиром Бесчастных

Владимир Бесчастных — 4-кратный чемпион России в составе «Спартака», 3-кратный обладатель Кубка СССР, обладатель Суперкубка Германии, лучший бомбардир в истории сборной России до 2014 года. Владимир Евгеньевич посетил награждение детской лиги CityFootball в Сокольниках, где наградил наших ребят и провёл автограф-сессию. Мы не упустили возможность пообщаться с легендой:

— Владимир Евгеньевич, спасибо, что согласились на интервью. Давайте начнём с вашего дебюта за «Спартак» в 17 лет. Тогда вы отличились двумя забитыми мячами — это абсолютный феномен. Расскажите, какие усилия стоят за этим дебютом и как вообще начинался ваш футбольный путь?

— Вышла смешная история: я не должен был играть в той игре. Я даже не был в заявке, находился дома. Клуб как раз взял новых нападающих — Татаркина, Касумова, Петрова — и все ждали, когда они приедут. Но трансферы не состоялись, и в итоге я остался единственным нападающим. Мне позвонили, я приехал из дома на стадион. И так попал в основной состав.

— А что положило начало вашему футбольному пути? Может, кто-то вдохновил — игрок, родители?

— Наверное, папа. Он был большим любителем спорта. Я, в принципе, тоже любил всё: и футбол, и хоккей. Как и все мальчишки в Советском Союзе — других развлечений особо не было. Сначала это было просто интересно, потом стало получаться. Где-то в семь лет папа отвел меня в футбольную школу.

— Вспомните первые значимые трудности на пути. Какими они были и как вы их преодолевали?

— Каждая игра — уже трудность. Это психология: волнуешься, готовишься. Преодолевал, наверное, характером. Говоришь себе: «А чего волноваться? Ты же к этому шёл, ты этого хотел, ради этого тренировался. Вот твой шанс — второго может и не быть, надо использовать». 

— Какими качествами должен обладать молодой спортсмен, чтобы закрепиться в основном составе одного из сильнейших клубов России?

— Наверное, нужно быть наглым — в хорошем смысле. Уверенным в себе. В 18 лет я еще побаивался, а в 19 уже чувствовал себя в «Спартаке» комфортно и даже не думал о том, что молодой. Играл достаточно уверенно.

— На вас сразу обрушилось большое внимание и ответственность. Как справлялись с давлением, критикой болельщиков, вниманием СМИ?

— Тогда всё было не так, как сейчас. СМИ — всего две газеты. Болельщики нас любили, потому что мы играли в своем стиле, без миллионных контрактов, практически все русские. Может, меня и критиковали, но до меня это не доходило.

— В 1994 году вы перешли в «Вердер», один из топ-клубов Германии. Что было самым сложным в адаптации к европейскому футболу?

— Все было хорошо. Поля другого уровня, полные стадионы — ты попадаешь из худших условий в лучшие. Это только помогало. Если в 19 лет в «Спартаке» я чувствовал себя комфортно, то и в 20 в «Вердере» было так же. Мне, честно, не нравилось, когда говорили: «У тебя всё впереди, посиди в запасе». Нет, давайте я лучше поиграю.

— А тяжело было согласиться на предложение уехать в Европу?

— Мне было 20 лет, но я уже был обладателем Кубка СССР, Кубка России, трехкратным чемпионом России. Хотелось чего-то нового. А тут вызов — я же не просто за границу уезжал, а в «Вердер». Кстати, в том сезоне нам не хватило всего одного очка, чтобы стать чемпионами.

— Если смотреть изнутри — в чём было отличие европейского футбола от российского тех лет?

В Европе футбол казался быстрее — потому что поля лучше, съёмка другая. Но и у нас тогда были сильные футболисты, многие играли за границей. Чемпионат был нормального уровня — это показывали и выступления в еврокубках. Но условия, конечно, в Европе были лучше: поля, раздевалки, экипировка.

— Что вы переняли от зарубежного футбола?

— Да ничего. То, что мне дала школа — советская школа, — было очень серьёзно. Сейчас есть молодежные лиги, а тогда такого не было. Попадал либо в дубль, либо в другую команду — и сразу становился игроком. Если не успевал — мог уйти в армию. Никаких «юношеских лиг» не существовало.

— Тяжело ли быть легионером в эмоциональном плане? Мешал ли языковой барьер?

— Проблема была в лимите на легионеров — можно было иметь только четырех иностранцев в команде, и из них трое на поле. Ты мог быть лучшим на своей позиции, но не проходил по лимиту. Язык на тренировках не мешал — все упражнения одинаковые, три слова выучил и делаешь. А в жизни, конечно, нужен. У меня это была большая проблема — я так и не смог нормально выучить ни немецкий, ни испанский.

— Были ли у вас в контракте пункты об изучении языка?

— В контракте не было, но заставляли. Дали учителя — но с английского на немецкий. А я ни того, ни другого не знал. Если бы с русского на немецкий — может, что-то и получилось. В Испании вообще дали какого-то дедушку-переводчика, он побыл немного и ушел. Сказали: «Как хотите, так и плывите». Но в Испании было легче — жена быстро заговорила по-испански.

— К чему в Европе дольше всего пришлось привыкать в бытовом плане?

— В Германии — к порядку. Правила дорожного движения, ремни, парковка. У них у каждой дороги — велодорожка. Один раз я не посмотрел, открыл дверь, и велосипедист упал. Пришлось штраф платить. В Испании к этому спокойнее относились — такого строгого порядка не было.

— Вы долгое время были лучшим бомбардиром в истории сборной России. Какой гол или матч в футболке страны считаете самым важным?

— Я известен в сборной не тем, что много забил, а тем, что забивал важные голы. Их было несколько. Например, если бы не забил Швейцарии — может, и не вышли бы на ЧМ. Или гол Югославии — он был переломным. Не могу выделить один.

— Когда вы поняли, что хотите тренировать?

— А какой у меня был выбор? Я больше ничего не умею. Когда занимаешься футболом, сложно параллельно осваивать что-то ещё. Самое трудное для футболиста — когда в один день карьера заканчивается. Ты был всем нужен — и раз, ты уже никому не интересен. Этот период надо пережить, найти себя.

— Как вы его пережили?

— Год не мог найти работу. Повезло, что помог Валерий Карпин — он тогда был гендиректором «Спартака». В тот момент решил вопрос.

— Вы играли в России, Германии, Испании, Турции. Какие главные изменения в футболе за последние 20–30 лет вы бы отметили?

— Сейчас всё очень разжёвано для футболистов. Раньше если игрок плохо сыграл — виноват игрок. Сейчас винят тренера: не вовремя поставил, плохо подготовил. Появились какие-то зоны, схемы… 

— Футбол деградирует или эволюционирует?

— Стало больше тактики, меньше индивидуальности — по крайней мере, в России. Раньше каждый был уникален в своём стиле, а сейчас очень много одинаковых.

— Что самое важное в работе тренера?

— Быть честным — в поступках, в отношении ко всем футболистам. Конечно, те, кто не в составе, всегда недовольны. Но они должны понимать: я ставлю того, кто, на мой взгляд, сыграет лучше. Если тот, кого я не поставил, выходит на замену и играет сильнее — он должен попасть в состав. А тот, кто сыграл хуже, — сесть. Тогда будет понятен принцип.

— Какой совет дадите игрокам и родителям в детских академиях?

— Родителям, особенно если они не связаны с футболом, — поменьше подсказывать детям. Это дело тренера. Родители дают советы своему ребёнку, а тренер отвечает за команду. Часто такие советы бывают эгоистичными и футболу только мешают.

— Что помогает вам сохранять мотивацию и любовь к футболу спустя годы?

— Если честно, футбол для меня сейчас работа. А отдыхаю душой я за хоккеем.

— Что бы вы сказали себе восемнадцатилетнему?

— Красавчик.

Небольшой блиц.

— Если не футбол, то что?

— Хоккей.

Техника или характер?

— И то, и другое. Без техники на одном характере далеко не уедешь. А без характера — и с техникой никак.

— Лучший игрок, против которого играли?

— Как сравнишь Роналду с Зиданом? Или Фиго, Бекхэма, Роберто Карлоса?

— Что сложнее: забить решающий гол в дерби или подготовить молодого игрока, который его забьёт?

— Подготовить игрока. Ты можешь как угодно готовить, но если он не готов забивать в дерби — ничего не выйдет. На тренировках одно, в игре — другое.

— Гол или пас?

— Гол.

— Месси или Роналду?

— Месси.

— Какой гол хотели бы забить снова?

— А зачем? Их же уже забили.

— Ваш главный тренерский принцип.

Признавать ошибки. Если игрок доказал, что я был неправ — он должен играть.